Марита в этот момент как раз выходит из ванной. Они сталкиваются в коридорчике, где он пытается одновременно и натянуть плащ, и подхватить «дипломат». Лицо у нее свежепромытое: розовеют скулы, кончик нежного носа, выпуклости на подбородке. Она замирает и смотрит на него недоверчиво, как на чужого. Вдруг – приникает и крепко-крепко, порывисто охватывает за плечи.

Вроде бы даже всхлипывает.

Он тоже растерян.

Ему мешает портфель.

Куда бы его поставить?

– Ну, ладно, ладно… Ну, перестань… Уже – все… – неразборчиво говорит он.

Это действительно все. Жизнь катится дальше и не дает задерживаться ни на мгновение. Сегодня смыкается со вчера, завтра – с сегодня. Сглаживается рябь помех, всплывают из течения дней новые берега.

Домой он возвращается около двух часов ночи. Позади – обычная суета, которая всегда сопровождает отправку: сверка транспортных накладных, подсчет денег, мест, веса в тарифной раскладке, быстрый тенорок Гриши Писляна, вытянутое, помятое, заспанное, как наволочка, лицо Митяя. Далее – разговор с Забрудером, который обязательно должен дать ценные указания, претензии Лорхен, что никогда ни о чем договориться нельзя. Слава богу, еще день позади. Главное – огни, огни, свет, рассеивающий темноту. Лампы в выставочном павильоне, цепь зыбких подрагивающих фонарей вдоль набережной…

Марита уже безмятежно спит. В комнатах тишина – лишь мерное постукивание часов на стене. Прикрыта блюдечком выставленная для него чашка с кефиром, в хлебнице, под бумажной салфеткой – два овсяных печенья. Правда, запах стеарина на кухне еще ощущается. Тем не менее, он с некоторым удивлением взирает на грузную, мыльного зеленоватого цвета свечу, в лунке которой – прочерк обгоревшего фитилька. Это еще тут зачем? Неужели нельзя было убрать?

Впрочем, какое это имеет значение?

Течет по стеклам вода.

Висят на другой стороне двора тусклые освещенные окна.

Настроение у него приподнятое.