Вот так это происходит. Он тянется к трубке, чтобы врезать Митяю. В голове у него – сорный гул, оставшийся от рабочего дня. День-то начался в семь утра; когда закончится – неизвестно.

Вот он тянется к трубке, мысленно подбирая для Митяя увесистые слова.

Тянется к трубке.

И в этот момент в квартире отключается свет.

Так это происходит. Свет отключается, и сразу же, будто уйдя под воду, сникает урчание холодильника. Впечатывается в глаза темнота. Он не понимает, откуда такая душная темнота. Не должно быть такой непроницаемой темноты.

– Ай!.. – испуганно вскрикивает Марита.

У нее что-то падает, нервно дребезжит по линолеуму. Что-то металлическое, тяжелое, крутясь, дзинькает о ножку плиты.

– Ай!.. Света нет!..

– Я – иду. Стой на месте, – предупреждает он.

Не выпуская трубки из рук, – не видно, куда ее положить, – он осторожно, трогая пальцами стены, пробирается по коридорчику. Как во сне, надвигается смутный дверной проем, углы кухонного гарнитура, квадрат окна, отмеченный контурами штор по бокам.

Слева – обозначается по дыханию фигура Мариты.

– Осторожно, здесь нож где-то упал, – в свою очередь предупреждает она.

Теперь понятно, почему такая отчаянная темнота. Свет вырубился не только у них – видимо, по всему микрорайону. А может быть, даже и больше. За окном – пространство двора, высверкивающее дождем, тяжесть сырого воздуха, глыбы домов, притиснутые друг к другу. И между ними, в огороженном садике – слабое водяное мерцание листьев.

Все – еле-еле угадывается.

– Что-то не то, по-моему, – сообщает Марита.

Голос у нее встревоженный.

Ему тоже не по себе. Он кладет трубку, которую до сих пор держит в руках, и со второй попытки, не сразу нащупывает щечку приемника. В тесноту кухни врывается энергичная скороговорка: столкнулись на переезде два поезда, упал самолет, в торжественной обстановке открыт новый участок Ушаковской развязки… А теперь – к новостям культуры…