Смех ее теперь похож на икоту. Впрочем, и смеха особого нет, скорее – подергивание, конвульсии, странные всхлипы, придавленные ладонью. С ней вообще что-то не то. Она тычет пальцем в стекло, указывая наружу – смотри, смотри…

Он, приподнимаясь, перегибается через стол.

Снаружи – тусклая темнота. Небо затянуто грузной дождевой дрянью. Не горит ни один фонарь. В доме напротив – желтые, помаргивающие размывы свечей. А через двор, огибая кустарник, отмеченный по краям мокрой листвой, неторопливо, словно совершая обход, бредет, переваливаясь, некий удивительный человек. Деталей во мраке не разобрать, но почему-то кажется, что голова у него большая, точно котел, плащ на спине топорщится, вздутый горбом, а руки, высовывающиеся из одежды, достают чуть ли не до земли.

Вот он останавливается напротив парадной, поднимает голову, вглядываясь, вероятно, в верхние этажи, и так – застывает, будто не чувствуя капель, падающих на лицо.

Все – в странном безмолвии.

Не слышно даже дождя.

– Что это?… – сдавленным, приглушенным шепотом спрашивает Марита.

Жизнь, между тем, продолжается. Продолжается, катится дальше, какие бы заторы ни возникали. Никуда от нее не деться – шуршит на паучьих лапках. Он это чувствует по дрожанию в сердце. Свет – не свет, выключили – не выключили, а ехать ему все равно надо. Если уж обещал Забрудеру присмотреть за отправкой, значит следует присмотреть. И если есть хоть малейший риск, что Митяй подведет, значит нельзя выпускать Митяя из поля зрения. В крайнем случае, самому съездить за ним, взять за шиворот, привести. Тогда еще можно быть в чем-то уверенным.

В таком духе он и высказывается.

– А как же я? – растерянно спрашивает Марита. – Мне тут оставаться одной – знаешь, тоже не очень…

От окна она уже отвернулась. Теперь стоит у стола, сжав кулачки, притиснув их к горлу. Чувствуется, что внутри у нее – колкий озноб.

– Подожди… Подожди…