Он объясняет, что, к сожалению, ехать придется. Специфика его нынешних дел такова: ни на мгновение оторваться нельзя. Если что-нибудь грохнется, потом будет не разгрести. А что касается «оставаться одной», то, честное слово, бояться нечего. Просто не отзывайся, запрись. Ну, какая-нибудь ерунда, сбой, кабель где-нибудь закоротило. Со всего района сейчас, наверное, звонят в аварийную. Покоя им не дадут. Вот увидишь, минут через тридцать уже наладят.

Уверенности в его голосе, впрочем, нет. Слова выпархивают и тут же, лишаясь сил, распадаются. Такая страна: может произойти все что угодно. И сутки будешь без электричества мучаться, и двое суток, и трое, и неделю, и месяц. Никого это не интересует.

И еще меньше уверенности остается, когда он распахивает дверь на лестницу. Он как-то не ожидал, что обнаружится там такой плотный мрак. Ничего, ни единого проблеска света. Не видно даже ступенек, идущих вниз. Шагнуть туда – все равно что нырнуть в сонную жуть. А ведь спускаться ему целых пять этажей. Это как? Оступишься – полетишь кувырком. И кроме того – пугающая глухота. Будто он действительно провалился в потусторонний мир. Никто не дышит. Никто ниоткуда не поднимается. И если постучать в любую из соседних квартир, никто не откроет.

А на площадке первого этажа, где темнота, вероятно, еще ужаснее, принюхиваясь, поворачивая сырое лицо, бесшумно топчется тот, кто брел через двор.

Как его миновать?

– Нет-нет-нет… Нет-нет… – пятясь назад, в квартиру, шепчет Марита.

Некоторое время они обсуждают, что делать дальше? Нельзя ли, например, спуститься вниз со свечой, а потом Марита, когда его доведет, поднимется с ней обратно?

Марита, правда, категорически не согласна. Она одна не пойдет. Нет-нет, ни за что! И потом, чем поможет свеча? Крохотный огонек, тонущий в стеарине, выглядит совершенно беспомощным. Что он против окружающей тьмы?

А как у нас с огнем вообще?

– Всего две спички, – напоминает Марита.