У Мариты глаза – в половину лица.

– Какой Валентин!?. Ты что, не помнишь, сын у тебя или дочь!?.

Уже не искорки – температура горения. Пленочка распадается, выскакивает наружу темный огонь.

Голос у Мариты взлетает до потолка.

– Так ты действительно все забыл?..

А он как раз ничего не забыл. Как можно забыть то, что въелось до конца жизни? Стриженая мальчишеская голова, воздушный змей, кувыркающийся под облаками? Сосны в Старице, где четыре года снимали дачу, отправление электрички с Витебского вокзала? Приемник, который вместе разбирали на части, неуклюжий велосипед, поход через лес, на край света, к озерам…

Но ведь и Марита тоже ничего не забыла. Как можно забыть то, что навечно отпечаталось в памяти? Бабочка синего банта, покачивающаяся на макушке, карандашики, стирательные резиночки, аккуратно уложенные в пенал? Поход в театр, где вдруг вспыхивает на сцене сказочный мир? Первые неуклюжие звуки, извлекаемые из клавиш? И не в Старице дача у них была, а в Смоленке, и не с Витебского вокзала ездили, а с Балтийского… Да, да, да…

Она всплескивает ладонями.

– Ты что, в самом деле?.. Давай я паспорт тебе покажу… Свидетельство о рождении… Давай по документам проверим!..

Ее заметно трясет. Она снова стискивает кулачки и пристукивает ими по скатерти. Он не хочет никаких документов. А вдруг в разных паспортах окажутся разные записи?

Что тогда делать?

Тоже выставляет ладони:

– Не надо… Не надо… Пожалуйста, успокойся… Потом… Потом…

Мариту, однако, уже не остановить. Она вскакивает и опрометью бросается в комнату. Падает задетый бокал – катится по столу, прочерчивая на нем винную расплывчатую дорожку.

Он не успевает его подхватить.

Стекло ударяется о стекло и глухо звякает.

Вот как это все выглядит. Серая морось дождя, простершаяся из конца в конец мира, тесноты кухни, едва проступающие из мрака, тихо реющая над свечой бесплотная долька пламени.